![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
profiСаба Джепетто творит актуальную нетленку в стиле Александра Проханова. Оцените!
Стальной Иерусалим
Город дышал гноем. Асфальт источал жар, как кожа раненого зверя, и по утрам Тель-Авив пах прокисшей росой и устаревшей властью. На стенах правительственных зданий выступала соль — пот, выпаренный из тел тех, кто десятилетиями грел кресла и жевал судьбу страны, как старый пергамент.
Премьер Меир Бар-Зон сидел в своём бункере, окружённый мониторами и пустыми глазами охраны. Его лицо было натянуто, как кожа на пустом барабане, а из-под ногтей сочился бесцветный страх. Он говорил в камеры с улыбкой, похожей на след от лезвия.
Но под этой плёнкой речи бродил гной. Под бетонным панцирем столицы копились стоны мёртвых — тех, кого поглотил пожар с юга, та суббота позора, когда враг проходил через проволоку, как через мокрую бумагу, а небеса над Негевом чернели от дыма и пепла.
Авшалом Фриберман знал: страна сгнила изнутри. Он видел, как танки ржавеют в ангарах, как офицеры становятся чиновниками, как память о крови обрастает жиром компромиссов. Он чувствовал это физически — в привкусе железа на языке, в глухом стуке сердца, в тяжести воздуха, пахнущего прогорклым страхом.
И когда он отдал приказ, моторы бронемашин заревели, будто вены гиганта, в которые вновь пошла кровь. Город вздрогнул, лампы на перекрёстках мигнули, словно глазницы пробуждённых богов.
Бар-Зона вывели из дворца под свет прожекторов. Его костюм прилип к телу, как чужая кожа, глаза — пустые, без мыслей, как вымытые мозги. Он шёл, спотыкаясь, вдыхая запах солярки — запах новой эпохи.
Авшалом Фриберман вошёл в зал Кнессета, где воздух был густ, как трупная влага. Политики шевелились в креслах, как черви, лишённые земли. Он поднял руку, и зал застыл.
— Израиль должен сбросить мертвечину, — сказал он. — Мы воскреснем в железе и пламени.
И когда он произнёс это, над городом разверзлось утро. Солнце, тяжёлое, медное, восходило над крышами, и его свет стекал по стенам, как расплавленная медь. Люди на площадях чувствовали: страна переливается из старой кожи в новую, и запах крови смешивается с запахом моря.
Так началась эпоха Фрибермана — эпоха очищения, когда государство, как тело, выплюнуло гной, чтобы снова стать живым.
Эпоха очищения
Первую ночь после переворота Авшалом Фриберман провёл не в своём кабинете, а в подземном зале Генштаба. Там пахло пылью, потом и озоном — как в сердце машины, только что перезапущенной. На стенах гудели экраны, словно пульс огромного организма. Израиль снова дышал.
С утра началась чистка. Из министерств выносили коробки с бумагами, жёсткие диски, тёмные папки — как гниющие органы, извлечённые из тела государства. В кабинетах бывших советников висел запах тревоги, а в коридорах шептались слова: допрос, военный трибунал, позор Бар-Зона.
Фриберман не мстил — он оперировал. Его решения были холодны, как скальпель хирурга, режущего по живому, чтобы спасти пациента. Он вызывал бывших министров, смотрел на их дрожащие губы, потные лбы, и думал: «Вот так гниёт власть, когда забывает о страхе».
Он вернул армию в кибуцы, в школы, в сердца. В каждом городе снова звучала речь оружия — короткая, честная, как присяга. Танки выходили из ангаров, самолёты стояли на полосах, и их металл блестел, как обновлённая кожа.
По вечерам он ездил по югу — туда, где случился октябрьский кошмар. Он шел по обугленным стенам, трогал пальцами камни, чувствуя под ними холодную пыль костей. Его сопровождали солдаты, и каждый шаг отзывался в груди глухим звоном — как биение новой стали в сердце страны.
— Мы не забудем, — говорил он тихо, но это слышали все. — Мы построим щит, который не прорвёт ни плоть, ни ложь.
Вскоре суд над Бар-Зоном и его приближёнными стал национальным ритуалом. Зал суда был залит жёлтым светом, как операционная. Люди слушали приговоры, словно молитвы. Газеты писали о великом очищении.
Фриберман не любил это слово. Он знал: грязь не исчезает — она просто уходит глубже, ждёт, пока ослабнешь. Поэтому он строил систему, где всё было на виду: сталь, порядок, страх, труд.
К весне страна изменилась. Пыльные склады превратились в заводы, поля — в лагеря подготовки. Солдаты маршировали по дорогам, где недавно текла кровь. И в этих шагах слышался ритм нового Израиля — тяжёлый, решительный, железный.
Фриберман стоял на балконе штаба, глядя, как солнце садится за купола Иерусалима. Воздух был горяч, будто раскалённый металл. Он сжал перила и подумал:
— Всё, что сгнило, мы переплавим. Всё, что умерло, воскреснет в броне.
И тогда вечер над страной стал похож на кузницу — с красными небесами, звоном молотов и запахом горящей руды.
Стальной Иерусалим
Город дышал гноем. Асфальт источал жар, как кожа раненого зверя, и по утрам Тель-Авив пах прокисшей росой и устаревшей властью. На стенах правительственных зданий выступала соль — пот, выпаренный из тел тех, кто десятилетиями грел кресла и жевал судьбу страны, как старый пергамент.
Премьер Меир Бар-Зон сидел в своём бункере, окружённый мониторами и пустыми глазами охраны. Его лицо было натянуто, как кожа на пустом барабане, а из-под ногтей сочился бесцветный страх. Он говорил в камеры с улыбкой, похожей на след от лезвия.
Но под этой плёнкой речи бродил гной. Под бетонным панцирем столицы копились стоны мёртвых — тех, кого поглотил пожар с юга, та суббота позора, когда враг проходил через проволоку, как через мокрую бумагу, а небеса над Негевом чернели от дыма и пепла.
Авшалом Фриберман знал: страна сгнила изнутри. Он видел, как танки ржавеют в ангарах, как офицеры становятся чиновниками, как память о крови обрастает жиром компромиссов. Он чувствовал это физически — в привкусе железа на языке, в глухом стуке сердца, в тяжести воздуха, пахнущего прогорклым страхом.
И когда он отдал приказ, моторы бронемашин заревели, будто вены гиганта, в которые вновь пошла кровь. Город вздрогнул, лампы на перекрёстках мигнули, словно глазницы пробуждённых богов.
Бар-Зона вывели из дворца под свет прожекторов. Его костюм прилип к телу, как чужая кожа, глаза — пустые, без мыслей, как вымытые мозги. Он шёл, спотыкаясь, вдыхая запах солярки — запах новой эпохи.
Авшалом Фриберман вошёл в зал Кнессета, где воздух был густ, как трупная влага. Политики шевелились в креслах, как черви, лишённые земли. Он поднял руку, и зал застыл.
— Израиль должен сбросить мертвечину, — сказал он. — Мы воскреснем в железе и пламени.
И когда он произнёс это, над городом разверзлось утро. Солнце, тяжёлое, медное, восходило над крышами, и его свет стекал по стенам, как расплавленная медь. Люди на площадях чувствовали: страна переливается из старой кожи в новую, и запах крови смешивается с запахом моря.
Так началась эпоха Фрибермана — эпоха очищения, когда государство, как тело, выплюнуло гной, чтобы снова стать живым.
Эпоха очищения
Первую ночь после переворота Авшалом Фриберман провёл не в своём кабинете, а в подземном зале Генштаба. Там пахло пылью, потом и озоном — как в сердце машины, только что перезапущенной. На стенах гудели экраны, словно пульс огромного организма. Израиль снова дышал.
С утра началась чистка. Из министерств выносили коробки с бумагами, жёсткие диски, тёмные папки — как гниющие органы, извлечённые из тела государства. В кабинетах бывших советников висел запах тревоги, а в коридорах шептались слова: допрос, военный трибунал, позор Бар-Зона.
Фриберман не мстил — он оперировал. Его решения были холодны, как скальпель хирурга, режущего по живому, чтобы спасти пациента. Он вызывал бывших министров, смотрел на их дрожащие губы, потные лбы, и думал: «Вот так гниёт власть, когда забывает о страхе».
Он вернул армию в кибуцы, в школы, в сердца. В каждом городе снова звучала речь оружия — короткая, честная, как присяга. Танки выходили из ангаров, самолёты стояли на полосах, и их металл блестел, как обновлённая кожа.
По вечерам он ездил по югу — туда, где случился октябрьский кошмар. Он шел по обугленным стенам, трогал пальцами камни, чувствуя под ними холодную пыль костей. Его сопровождали солдаты, и каждый шаг отзывался в груди глухим звоном — как биение новой стали в сердце страны.
— Мы не забудем, — говорил он тихо, но это слышали все. — Мы построим щит, который не прорвёт ни плоть, ни ложь.
Вскоре суд над Бар-Зоном и его приближёнными стал национальным ритуалом. Зал суда был залит жёлтым светом, как операционная. Люди слушали приговоры, словно молитвы. Газеты писали о великом очищении.
Фриберман не любил это слово. Он знал: грязь не исчезает — она просто уходит глубже, ждёт, пока ослабнешь. Поэтому он строил систему, где всё было на виду: сталь, порядок, страх, труд.
К весне страна изменилась. Пыльные склады превратились в заводы, поля — в лагеря подготовки. Солдаты маршировали по дорогам, где недавно текла кровь. И в этих шагах слышался ритм нового Израиля — тяжёлый, решительный, железный.
Фриберман стоял на балконе штаба, глядя, как солнце садится за купола Иерусалима. Воздух был горяч, будто раскалённый металл. Он сжал перила и подумал:
— Всё, что сгнило, мы переплавим. Всё, что умерло, воскреснет в броне.
И тогда вечер над страной стал похож на кузницу — с красными небесами, звоном молотов и запахом горящей руды.